сайт группы Градации серого...

новости
музыка
тексты
фото
о группе
о группе
гостевая
ссылки
прочее




Вера Брежнева: Рядом со мной есть люди, которые дают мне по башке

— Вы вот в компании своих близких о чем обычно говорите? Допустим, за ужином?
— Да обо всем. Вспоминаем что-то приятное, шутим, про общих знакомых говорим, можем даже посплетничать. Ну а потом, на Украине в последние годы очень бурная политическая жизнь, сейчас еще добавились кризисы — парламентский и финансовый, и часто разговоры заканчиваются обсуждением этих вопросов.

— Кризис сейчас больная тема для всех. Лично вас он задел? Упала ли, например, стоимость вашего корпоративного выступления?
— Нет, не упала. И летаю я не меньше. Вообще, что касается работы, пока вроде все в порядке. Что будет дальше, не знаю. Я, конечно, ощущаю всеобщую панику. В какую компанию ни прихожу, меня все первым делом спрашивают: «И как ты во время кризиса?!» Разговоры везде о том, что будет плохо.

В Киеве впервые за очень долгое время подняли цену на проезд в метро — с 50 копеек до 2 гривен (1 гривна равна примерно 5 рублям. — Прим. OK!). Еще полгода назад мы могли хвастаться, что киевское метро самое дешевое в Европе, но сейчас ситуация меняется. Цены на продукты резко возросли. Мои родственники столкнулись с тем, что невозможно забрать свои депозиты из банков, не получается достроить квартиры — многие стройки остановились. Да что я вам рассказываю? У вас то же самое, я думаю.

— Есть какой-то ваш личный рецепт, как пережить это время?
— Я себя успокаиваю просто: не жила богато — нечего и начинать. (Смеется.) Я всегда была бережливой. Сейчас сократила какие-то свои траты — на одежду, например. Но хуже мне от этого не стало. Я жила и в гораздо более нелегкие времена.

— Это в какие?
— В начале 90-х. Я была маленькой девочкой из многодетной рабочей семьи — нас было четыре ребенка. Город Днепродзержинск, раньше село Каменское, деревня фактически. А тут перестройка. Украина стала независимой, заводы начали задерживать зарплату, а родители мои как раз на заводе работали. Так что мне уже с одиннадцати лет пришлось подрабатывать, и так продолжалось до семнадцати, пока я не поступила в институт.

— А у вас остались какие-нибудь пролетарские привычки? Ну, например, сплевывать семечки на пол?
— (Смеется.) Таких у меня и не было. А в принципе у меня есть такая способность (возможно, это один из моих немногочисленных талантов): я моментально подстраиваюсь под среду, в которой нахожусь. Умею очень быстро адаптироваться к людям, к их манерам. Я могу находиться в Москве, в каком-то высшем обществе, и вести себя там соответственно, а потом сажусь в самолет, через два часа оказываюсь дома, в кругу семьи, и там я уже «шокаю» и «гэкаю». Как-то оно переключается само собой.

— Вы расстались со своим первым мужем, когда вашей дочери был всего год. Верно?
— Даже года ей не было.

— Когда Соня первый раз спросила: «Где папа?»
— Она не спрашивала, потому что папу у нее никто не отнимал. Они общались все это время, ездили вместе отдыхать, гуляли. Соня знает, что папа у нее есть, просто мама его не любит и не живет с ним. Мы иногда говорим с ней об этом, я ей что-то объясняю. Но каких-то глобальных философских вопросов, на которые я бы не знала, что ответить, она мне не задает. Она все понимает. Она вообще очень мудрый ребенок для своего возраста и относится к сложившейся ситуации абсолютно спокойно.

— Уверены?
— Ну естественно, каждому ребенку необходимо присутствие взрослого любящего мужчины в доме. Но у нее нет в этом недостатка. Я бы переживала, если бы я жила одна, была такой матерью-одиночкой. Но это не так. К тому же есть еще мои родители. Когда я надолго уезжаю, ребенок едет к ним. Дедушка проводит с Соней большое количество времени, а уж бабушку она и вовсе называет мамой, как и меня.

— А у вас самой была счастливая семья? Я имею в виду ваших родителей.
— Вы видели где-нибудь абсолютно счастливую пару? Таких нет. И у нас в семье не было полной идиллии, папа с мамой могли и поспорить, и поругаться — все как у всех. Зато это была наша семья, наш маленький уголок, где мы чувствовали себя любимыми и защищенными. Нормальная, полноценная семья, которая дала и мне, и моим сестрам правильное воспитание.

— Для поколения, воспитывавшегося еще при Советском Союзе, девочка, которая к девятнадцати годам успела выйти замуж, родить и тут же развестись, считалась чуть ли не преступницей. Вас в таком совковом духе не воспитывали?
— Ни в коем случае. Вопрос вообще не стоял, во сколько лет мне можно будет рожать, а во сколько нельзя. Вопрос был только в том, хочу я этого или нет и могу ли себе это позволить. Меня воспитывали в свободе принятия решений. Конечно, я советовалась с родителями, могла что-то принять к сведению, но окончательный выбор делала только сама. Когда я захотела стать матерью, родители не говорили мне: «Только через наш труп!» Наоборот, они говорили: «Твоя жизнь — тебе и решать».

До восемнадцати лет у меня были, конечно, какие-то ограничения, а потом — нет. К восемнадцати годам я уже была довольно взрослой, сформировавшейся личностью. Я встретила человека, полюбила его, захотела жить с ним, родить от него ребенка — все это происходило естественно. И я имела полное право на собственный выбор. В конце концов, для чего еще существует термин «совершеннолетие»? Я вижу, как некоторые родители опекают своих детей до сорока лет и какой ужас в итоге из этого получается.

— Я тут наткнулся на интервью вашего первого мужа, в котором он сказал, что причиной вашего разрыва стала его бедность. Мол, запросы у вас слишком большие…
— Как можно такое сказать, когда до встречи с ним я сама жила в бедности? Если бы я была царицей, а потом вышла замуж за нищего и через год ушла — это было бы одно. Другое дело, что появился ребенок, и мне, как прагматику, пришлось думать о том, что он будет кушать. Ну, я и работала. То, что человек находится в незавидном финансовом положении, — вовсе не повод от него уходить, тем более если ты испытываешь к нему чувства. А вот если он не может сделать тебя счастливой, а может только сломать... Это серьезный повод. В какой-то момент мне стало невыносимо жить во всем этом, поэтому я и ушла.

— Сейчас вы общаетесь с ним?
— Редко. Мы не рассорились вдрызг, хотя последний шаг он сделал такой, что разговаривать с ним после этого особо и не хочется. Что за шаг? Не хочу об этом говорить. В любом случае сейчас мы общаемся реже, чем могли бы.

— А вы что, не понимали, за кого выходили замуж?
— После рождения ребенка все изменилось. И он изменился. А может, просто показал свою сущность, которую до этого скрывал. Такое часто бывает: до свадьбы у людей все супер, а потом кто-то начинает вести себя по-другому, и это приводит к ссорам и разводу. У кого-то — как правило, у мужчин — появляется чувство собственника: мол, жена уже никуда не денется и можно отныне делать все, что хочется.

Плюс у нас все-таки именно после свадьбы люди начинают жить вместе. Это тоже влияет. Одно дело просто встречаться, гулять, оставаться на ночь и совсем другое — ежедневно сталкиваться с бытовыми проблемами. Не все на них адекватно реагируют. быть сильной и много работать.

— Как бы вы хотели провести сегодняшний вечер на самом деле?
— Я бы хотела сейчас лететь домой. Но к сожалению, на самолет я уже не успела и придется ехать на поезде. Дома я буду только завтра.

— Вы в обычном поезде поедете?
— Да, своего у меня пока нет. (Смеется.) Я имею в виду — в обычном купе, на четыре человека? Нет, я выкупаю СВ, чтобы быть все-таки одной. Не так давно я ехала по одиночному билету. Захожу в купе, а там незнакомый мужчина. Соседнее купе при этом было свободно, и я попросила его перейти туда. А он просто взял и сказал: «Не пойду».

— Как я его понимаю... Когда еще с Верой Брежневой в одном купе проедешься?
— А почему никто не понимает меня? Для меня зачастую дорога — это единственное время расслабиться, помолчать, отдохнуть, поспать, в конце концов. И я совершенно не хочу тратить его на какие-то разговоры. Бывало, ко мне обращались с подобной просьбой — поменяться местами — и я реагировала положительно.

— А «попросить» мужчину из купе или нет, зависит от того, насколько он симпатичный?
— Не зависит. Я не хочу находиться в замкнутом пространстве с чужим человеком, кто бы он ни был. Если бы это был коллега по цеху, я бы еще могла потерпеть. Поскольку мы почти все знакомы, я, по крайней мере, могла бы сказать: «Давай спать, хватит разговаривать». (Смеется.) Кстати, я слышла, что не так давно запустили экспериментальный поезд Москва — Питер, на который мужчины и женщины могут приобретать билеты только в разные вагоны. Я двумя руками за такие поезда! Покупала бы билеты только в женские вагоны. Женщины как минимум не храпят.

— Такое ощущение, что с мужским вниманием у вас сейчас явный перебор. При этом вы часто рассказываете, что в школе были гадкой и некрасивой и мальчикам было совсем не до вас. В какой момент все поменялось?
— В семнадцать лет.

— Вы впервые накрасились, надели мини-юбку, или что-то другое?
— Да просто грудь у меня выросла! (Смеется.) Вместе с этим произошла гормональная перестройка организма: мое тело из доскообразного превратилось в красивое, женское. До этого у меня и правда была отвратительная внешность: я была худая как трость, сутулая, в очках, из-за худобы казалось, что у меня огромный рот во все лицо, — в общем, все прелести подросткового возраста, разве что прыщей у меня не было.

Соответственно, на мальчиков я даже не смотрела. Зачем? Все равно я знала, что они не ответят мне взаимностью. А в семнадцать лет я вдруг стала замечать, что созрела, — парни начали на меня поглядывать. За очень короткий период я прямо расцвела. Смотрела в зеркало и уже нравилась себе. Мы с сестрами даже сделали специальную фотосессию на «мыльницу», и я так гордилась этими фотографиями! Сейчас смотрю на них: и смех и грех. Но тогда я стала считать себя «першей бабой» на селе.

— А сейчас вы бываете неуверенной в себе? Что-нибудь может нанести удар по вашей самооценке?
— Может. Замечания и критика от людей, авторитетных для меня, мнение которых я уважаю. Но чтобы не слышать от них этого, я стараюсь хорошо работать. Не жалею на это никаких сил и времени.

— На любовь-то у вас что-нибудь остается?
— Да, я могу и во время работы любить. (Смеется.) Вот сейчас сижу разговариваю с вами, а сама в это время очень люблю. Ежесекундно думаю о любимом человеке. На самом деле любовь играет в моей жизни огромную роль. Она на первом месте вне зависимости от чего-либо. Ради нее я могу многое «задвинуть».

— А почему вы никогда не говорите о своем нынешнем муже? Чего вы боитесь?
— Ничего не боюсь — просто не хочу. Потом все начнут писать: я с мужем то, я с мужем это… Не хочу, чтобы на всю страну обсуждали мою личную жизнь.

— Вы же сейчас лукавите!
(Немного обиженно.) Я никогда не лукавлю.

— Я к тому, что, скорее всего, не говорить о личной жизни вам просто невыгодно, как любому поп-артисту. В вашем бизнесе некоторым даже на уровне контрактов запрещается носить обручальные кольца…
— Да все давно уже знают, что у меня есть муж! И кольцо, как видите, я ношу. Я не боюсь и не стыжусь этого, никто мне ничего не запрещает. Просто не хочу я всем рассказывать, когда я выхожу замуж, когда развожусь, из-за чего я с кем ссорюсь, о чем с кем говорю. Не хочу выглядеть как некоторые наши артисты, которые, ради того чтобы попасть на обложку какого-нибудь журнала, готовы выложить на обозрение свое белье.

Если это не увеличит ко мне чей-то интерес — ничего, я переживу. Главное, что мое внутреннее состояние будет в покое. Я вообще в этом смысле достаточно закрытый человек и какие-то свои эмоции переживаю исключительно внутри себя, не выливаю их наружу, не собираю подружек и не начинаю перетирать всю эту ситуацию. Я не со всеми своими подругами обсуждаю свою семейную жизнь, а вы хотите, чтобы я сейчас об этом на всю страну вещала!

— Ответьте, пожалуйста, хотя бы на один вопрос. Про вашего нынешнего мужа, предпринимателя Михаила Кипермана, пишут, что в свое время он чуть ли не обвинялся в громком заказном убийстве другого известного бизнесмена — Максима Курочкина. Якобы компания, принадлежавшая ему, задолжала жертве несколько миллионов долларов и таким вот страшным образом «выплатила» долг…
— О господи… (Смеется.) Я, конечно, тоже читала про это, но меня удивляет, что вы так серьезно на это реагируете. Специально, чтобы вас успокоить, скажу: ни у кого из моей семьи не было никаких отношений с тем убитым человеком.

— А откуда вообще вся эта информация появляется?
— Скажите, а откуда неделю назад появилась статья о том, что я, приехав из Днепро- дзержинска в Киев на кастинг «ВИА Гры», оголила грудь для того, чтобы меня взяли в группу?! Причем статья с моей прямой речью — я это там сама все рассказываю! И ее уже все газеты перепечатали! Откуда это взяли, кто это пишет, зачем?! Скорее это вопрос к вам, вы же в этом бизнесе крутитесь.

— А наказать этих людей вы не пробовали?
— Бог их накажет. А мне будет легче, если я просто об этом забуду. Я знаю, что к людям все равно все плохое возвращается. Меня иногда спрашивают: «Ну что же ты не дашь опровержение?» Не хочу. Опровержение — это некое оправдание, а оправдывается только тот человек, который виноват. Я ни в чем не виновата, поэтому от меня никто никаких оправданий не дождется. Мне только жаль своих близких: они же волей-неволей всю эту гадость вынуждены читать.

— Слушайте, вы уже шесть лет в шоу-бизнесе. Почему вы не портитесь?
— Кто вам сказал? (Смеется.) Изнутри я не гнию — это да. Но внешние проявления «порчи» случаются. Бывает, когда жутко устаешь, на этом фоне всплывают раздражение, вредность, еще какие-нибудь негативные черты характера. Но слишком далеко это не заходит. Знаете, когда огурец высыхает, его достаточно опустить в холодную воду — и он снова наливается, становится хрустящим, вкусным таким. Вот рядом со мной, слава богу, есть люди, которые периодически опускают меня в эту воду, дают мне по башке — в общем, ставят на место. Я им за это очень благодарна.

«Ок!».

наверх

...Градации серого... радость и горе сменяют друг друга, идешь сквозь них усталым взглядом...
сколько может быть оттенков серого при переходе от черной полосы до белой?
жизнь из пятен, размазанных теми, кто прошел рядом.
нужно идти с ними в ногу, а не провожать, удаляющихся походкой беглой.
e-mail: ptvpgroup@ya.ru   e-mail гр.Градации серого